3 августа 1995 года боевики движения “Талибан” (признано террористическим в РФ) подняли в воздух истребители и заставили приземлиться в Кандагаре транспортный самолёт частной российской компании, летевший в Кабул из албанской Тираны. На борту нашли боеприпасы, 7 человек экипажа взяли в плен. Лётчики больше года провели в тюрьме, после чего сбежали — на собственном самолёте.

Об этих событиях писали все мировые СМИ, а режиссёр Андрей Кавун в 2010 году снял художественный фильм “Кандагар”. С тех пор прошло почти 30 лет, и кажется, невыясненных обстоятельств уже не осталось. Кажется. Но иногда достаточно просто найти героев тех событий, поговорить с ними — и выяснится, что очень многое, по разным причинам, так и осталось не рассказанным.

Мы встретились с командиром того самого Ил-76, подполковником в отставке и Героем России Владимиром Ильичом Шарпатовым — и он поведал нам кое-что, чего не найдёшь ни в фильме, ни в статьях, ни в Википедии.

Итак, на дворе 1995 год, 4 года как распался СССР, 6 лет как последние советские части вывели из Афганистана, 2 года назад Борис Ельцин расстрелял из танков парламент. 55-летний лётчик Владимир Шарпатов, работающий в казанской транспортной компании “Аэростан”, отправляется в командировку в город Шарджа, ОАЭ. Ему ставится задача: перевозка хозяйственных грузов из Албании в Афганистан.

— Мы изучили новостные заметки того времени, когда вас арестовали. Все новости были очень позитивные. Мол, всё нормально, неделька-две — и всех освободят. Что пошло не так?

— Американцы в Таиланде нас переиграли. Решение, которое вынес судья в первой инстанции, отказав американцам в экстрадиции, он аргументировал железобетонно. Сославшись в том числе и на решение суда Южного округа Нью-Йорка, который отказал в своё время, в 76-м году, в экстрадиции боевика Ирландской освободительной армии в Англию.

По уголовно-процессуальному кодексу Таиланда есть только две ступени на экстрадицию. Это первый суд или апелляционный суд, у которого функция только одна: проверить, не было ли процессуальных нарушений, соблюдались ли права арестованного. Никаких изменений фактов дела апелляционный суд не мог поддерживать.

Когда апелляционный суд развернул всё это и сказал, что нужно экстрадировать, сам судья подозвал адвоката и сказал: готовьте апелляцию в Верховный суд. Он поехал в Верховный суд. И Верховный суд впервые в истории принял апелляцию на апелляционный суд. И решение Верховного суда должны были огласить через два дня после того, как меня уже вывезли.

— Решение было оглашено?

Нет. Это до сих пор одно из самых таких чёрных пятен в судебной истории Таиланда.

КАК ЗАХОДИТЬ В ХАТУ

— У нас в России есть некие правила, как нужно заходить в тюремные блоки. Есть ли в США похожий формат тюремной дисциплины?

— Такой субкультуры в Америке нет. Тем более что большую часть времени я просидел закрыто: тюрьма в тюрьме, всех держали по одному, там нас было максимум человек 35–40. Большинство из них аль-каидовцы. А всего из почти 15 лет только где-то три с небольшим года я был на общем режиме. И там, конечно, другой расклад.

У них нет выраженного тюремного сленга. Английский язык в этом плане ближе, наверное, к тюремному сам по себе.

Тюремное население на общем режиме, как правило, кучкуется или разбивается на банды по расовым признакам. Есть чёрные банды, есть белые банды. И мексиканцы, те, которые говорят на испанском. Местные индейцы. Плюс те, кто совершил, например, разные конкретные преступления, сексуальные например.

Были представители “арийского братства”, все в наколках. И несколько чёрных банд, таких же. У них вечная борьба: кто кого больше убьет или кто кого лучше сделает.

При этом все сидят, как правило, вместе. У нас бы их всех разогнали, а там наоборот. Сидите, если подерётесь, мы вас накажем. Естественно, драки были, закрывали всю тюрьму, кого-то там пытались зарезать несколько раз, но в целом тюрьма считалась очень благополучной.

— Вы вступили в какую-то там банду? Это обязательно было?

Вступил ли Виктор Бут в банду, об отношении к русским в тюрьме и зачем американские зэки хотят переехать в Россию — в печатной версии.

— И в конечном счёте они меняют вас на баскетболистку…

— Сначала предлагали поменять меня на Пола Уилана. И американцы хотели это сделать, но сказали: подождите до приговора. Видимо, потому, что обмен его одного не дал бы нужного политического эффекта. А здесь, представляете, представительница чернокожего негритянского населения, баскетболистка. И здесь совпало, что все фанаты баскетбольные на каждом матче скандировали: “Вернуть Бритни Грайнер”, “Фри Бритни Грайнер”. Ей посвящались специальные шоу перед каждой игрой. И самый, наверное, популярный канал ESPN в Америке — у них каждый день выходил сюжет про Бритни Грайнер. Её там — как её назвать-то, Господи, прости меня — жена, бывало, у них чуть ли не каждую неделю она говорила, как ей плохо без своего “мужа”. Представляете? И это создало такое давление на администрацию. Байден был вынужден встретиться, принять её в Белом доме, сказать — да, мы что-то сделали.

Потом вдруг происходит обмен на Константина Ярошенко. И возвращают Тревора Рида, который бывший морпех, тут залетел за то, что, когда его везли в нашу полицию, он стал в неадекватном состоянии угрожать нашим полицейским. В Америке бы его просто пристрелили за такое.

И выходит, морпеха, белого мужика вернули, а лесбиянку, олимпийскую чемпионку, темнокожую — не вернули. Представляете, в Америке начался шторм!

— А человек, которого хотят поменять, как-то вообще может повлиять на этот переговорный процесс?

— Абсолютно никак, ты здесь выступаешь в роли раба на рынке. То есть ты находишься в плену фактически. Иногда даже в кандалах, не на шее, но на ногах или на руках. И ты самый последний, наверное, кто об этом узнаёт.

Задача была в эти коробки свалить самое главное. Шмотьё я собрал, чтобы отдать тюремной братве: три пары кроссовок, какие-то майки. С собой забрал рисунки, фотографии, бумаги — может быть, две коробки максимум. Потом за мной приходят, смотрят, что всё собрано, говорят: да, всё в порядке, пошли.
Уходим. Мне принесли одежду — у них есть супервайзер, “кейс-менеджер”. Её, видимо, ночью где-то разбудили, сказали, что будет обмен. Она поехала в Walmart и купила мне довольно достойные джинсы, рубашку, куртку. У меня с ней были более-менее нормальные отношения. Привезла мне даже два размера, на случай, если что-то не подойдёт, носочки купила, бельё. Я поблагодарил её за то, что она ночью поднялась.

Потом приехали трое маршалов из Вашингтона — в США это как служба наших судебных приставов, на них возложено обеспечение безопасности.

Как в Америке юридически происходит обмен: по указу президента судья выписывает специальный ордер. Если обмен не состоится, меня надо будет вернуть, поэтому это оформляется как временный вызов в суд. Но все понимают, что это такая формулировка. Итак, маршалы исполнили приказ судьи, тюрьма выпустила. И тут говорят: вещи никакие не отдавать, всё привезти к нам, мы проверим, сделаем копию, потом отдадим. Директор тюрьмы ко мне подходит и говорит, что получили распоряжение: без вещей.

В результате я уехал оттуда пустой. Не только те две коробки, которые я хотел с собой увезти, а вообще всё, и то что я отложил отдать братве, включая еду, — они всё запаковали в коробки и отправили в Вашингтон. Там всё проверяли, искали коды и тайные смыслы, закладки. Видимо, ничего не нашли и вернули это посольству. Посольство запаковало и по почте мне доставило.

— То есть братве так и не осталось ничего?

— Вот представляете, какое западло, когда братва бедная хотела поживиться. Многие из них действительно не имеют возможности купить лишнюю пару кроссовок. Население тюремное живёт бедно. Если работать в тюрьме, то максимум, что можно заработать, — порядка 100–110 долларов в месяц. По американским ценам это ничто.

Тюрьма даёт брюки, пять рубашек на год и зимой какую-то куртку на рыбьем пуху. А ты должен за свои деньги покупать мыло, шампунь, бритвы, носки, нижнее бельё. Кроссовки для занятия спортом, спортивный костюм с толстовкой — ты должен сам покупать. А, например, даже дешёвая толстовка — 38 долларов, кроссовки — 70–80, радио — 60 долларов, mp3-плеер — 95 долларов.

— Вас сопровождали маршалы до самолёта. Там как дальше процесс происходил?

— Маршалы меня взяли, загрузили в машину, в наручниках, мы приехали на местный аэродром и подождали мелкого самолёта. Мы прилетели в аэропорт Даллеса в Вашингтоне. Там встретил автобус и долго меня вели через весь аэропорт. Дальше в отделение в аэропорте большое. В Америке пограничная служба и таможенная объединена. И там в этом отделении есть некая такая передержка, небольшая типа тюрьма. Это несколько камер. Меня в эту камеру посадили, но дверь не закрыли. Охранник просто поставил стул и сидел там. Я ходил по камере, наверное, часа четыре. Они ждали, пока подготовят самолёт.

Потом мы пошли в “Гольфстрим”. Я захожу в самолёт, он, блин, забитый почти весь. Там сидят два врача — для того, чтобы проверить Бритни Грайнер, оказать ей помощь. Причём врачи такие, знаете, в форме спецопераций. У них на поясе такие тактические подсумки, ножницы для разрезки всякого.
Ещё сидели какие-то главные специалисты в Америке по приёмке американских граждан. Ещё какие-то личности, которые, видимо, летели кто-то куда-то, попутно или не попутно. И маршалы, и послы по разным поручениям, Карстенс (спецпосланник президента США по делам заложников Роджер Карстенс. — Прим. ред.) с его четырьмя помощниками.

— Объединённые Арабские Эмираты вносят огромный вклад во все обмены и переговоры. Почему нельзя напрямую их делать? Почему самолёт не может в Россию прилететь?

— Чтобы совершить такой обмен, нужна нейтральная страна. Если до этого Вена использовалась, то сейчас полёты в Европу — это целая проблема. Помните, последний раз, даже когда наш министр летел по приглашению в Македонию, его Болгария не пустила. Плюс, если ты летишь над чужой территорией после обмена, они могут тебя спокойно посадить и сказать… доверять им нельзя, в общем.

— Обычно после того, как происходит обмен, служба безопасности какие-то опросы проводит. Как это всё происходит?

— Я не могу сказать, я же не занимаюсь обменами профессионально. В моём случае, когда мы пришли туда, там, естественно, на борту самолёта, вы видели эти кадры. Я сел на диван, ко мне подошёл врач. Мне сразу предложили воды, померили пульс, померили давление. Всё нормально? — Всё нормально. — Какие-то проблемы есть? — Нет. И потом весь путь домой — это беседа с теми людьми, которые были на борту.

— Помните первые минуты, когда увидели семью?

— Давайте это оставим. Это такое очень личное.

Несколько синих автобусов едут по дороге. Они похожи на московские пассажирские, те, на которых написано “Это электробус”. Дорога вокруг них — не похожа. Это разбитый асфальт в Донецкой или Луганской Народной Республике, вокруг нет остановок, нет пробок, вообще нет движения. Автобусы сопровождают несколько чёрных автомобилей на таких же чёрных, с белыми цифрами, номерах Министерства обороны. Пассажиры — усталые люди в форме, есть раненые. Это — российские военнопленные. Через несколько минут двери откроются, а на обочине дороги их будут ждать молодые и не очень женщины, некоторые — с детьми на руках.

Это — то, что стоит за несколькими строчками в новостной ленте: “Состоялся обмен пленными в формате 90 на 90. Освобождённых военнослужащих самолётами доставят в Москву на лечение”. А ещё — за большинством из них стоит конкретный человек.

Его зовут Шамсаил Саралиев, официально его титруют как “депутат” или “первый заместитель председателя Комитета Государственной думы по международным делам”. Неформально его профессию называют “переговорщиком”. Он — тот, кто разговаривает с противоположной стороной. Тот, от кого зависит, окажется ли в синем автобусе новая партия военных.

Как и подобает человеку секретной профессии, Саралиев крайне сдержан в своих ответах на наши вопросы. И тем не менее мы публикуем эту беседу в качестве эпилога. Пока читаете, мысленно проделывайте то же, что и мы. Представьте, как открываются двери автобуса и как лица тех, кто не один час стоял и ждал его под дождём, озаряются счастьем.

“Было тяжело, конечно. Было тяжело по поводу того, что каждая мать переживает за своего ребёнка, за сына.
Первые три месяца это была каторга. Невыносимая каторга. Я не спала ночами, это был кошмар. Два часа поспала — всё, я не могла обходиться без таблеток, потому что я понимала. А потом я узнала, что у сына нет ноги… Тут, конечно, меня вообще всю... Я перестала ходить на работу, потому что не могла морально”

— Маргарита, мать военнослужащего, попавшего в украинский плен в 2023 году.

— Какие категории граждан можно менять? По какому принципу это выбирается?

— Гражданские лица, по крайней мере сейчас, не меняются. Если речь идёт о военнослужащих, то в обменный фонд попадают именно те военнопленные с той и другой стороны, за которыми не числится военных преступлений.

— Может ли человек отказаться от обмена? Спрашивают ли вообще тех, кого обменивают, об их желании?

— Может отказаться. В этом случае военнопленный пишет заявление с просьбой в списки на обмен его не включать и не менять.

— Все ли обмены проходят публично? Или есть “тайные” обмены, которые не афишируются широко?

— Не все обмены происходят публично, есть определённая часть обменов, которые проходят в закрытом формате.

— В чём сложность обменного процесса? Почему переговоры идут так долго?

— Главная сложность заключается в том, и мы все должны это понимать, что переговоры по военнопленным и другим гуманитарным вопросам проходят с противоборствующей стороной.

— Можете ли объяснить, как происходит процесс обмена от и до?

— Формируются списки военнопленных, эти списки обеими сторонами согласовываются, назначается дата обмена. В назначенное время обе стороны подвозят военнослужащих в заранее оговорённую точку обмена, объявляется режим тишины и проводится обмен.