Биполярка, пограничное расстройство, депрессия. Вы точно слышали эти слова, даже если они не про вас. В вашем офисе, в вашей университетской группе, даже в вашей семье есть кто-то, кто прямо сейчас улыбается вам, одновременно помышляя о самоубийстве. По статистике Международного консорциума психиатрической эпидемиологии (ICPE), в разные моменты жизни депрессией страдает 8–12% населения. Психические расстройства косят людей похлеще ВИЧ и рака. Восемь миллионов россиян больны и лечатся, и гораздо больше — не подозревают, что больны.
Раньше такого не было. Депрессия считалась чем-то вроде хандры, причудой богатых, о биполярном расстройстве или пограничном расстройстве личности (ПРЛ) вообще говорили только специалисты. Сейчас эти болезни стали приметой времени. Что же случилось с нами в последние пару десятков лет? Поискали ответ на этот вопрос вместе с несколькими людьми: врачами и больными.
1.Арно — биполярное аффективное расстройство (БАР)
Раньше БАР называли маниакально-депрессивным психозом. Это психическое расстройство, для которого характерна смена маниакальных периодов депрессивными. В промежутках между ними может быть затишье — ремиссия, когда не наблюдается ни той, ни другой выраженной симптоматики и человек чувствует себя абсолютно здоровым.
Если простыми словами, то биполярочка — это резкие смены фаз настроения, которые длятся достаточно долго (несколько месяцев, иногда до полугода). В фазе мании человек чувствует себя в состоянии небывалого подъёма, готов занюхать все наркотики мира, взять кредит и спустить его в Дубае на женщин и шампанское, изобрести вечный двигатель, спать по два-три часа в сутки или вообще не спать. Но человеческий организм устроен так, что за праздник всегда наступает расплата — похмелье. Только у биполярников это похмелье длится как минимум столько же, сколько и праздник, — месяцами.
Меня зовут Арно, мне 26. Я родился в Париже, я фэшн-фотограф, но сейчас работаю в IT. У меня биполярное расстройство второго типа.
Почти пять лет у меня ушло, чтобы понять и принять тот факт, что я болен. Первый депрессивный период у меня случился в старшей школе, когда я понял, что живу не для себя, а для своих родителей. В этот же год я словил Макконахи второй раз. В течение пяти лет у меня было много депрессивных и маниакальных фаз. Маниакальные фазы приподнятого настроения я воспринимал как своё нормальное состояние.
Когда шёл мой четвёртый год обучения на IT-инженера, я уехал из Парижа в Мексику на семестр и тут же скатился в глубокую депрессию. Я почти перестал есть, но зато увлёкся наркотиками и ромом, поскольку там это всё было дёшево и легко доступно. После двух недель кокаинового загула и «ромовых дневников» я получил овердоз и оказался в больнице. Тогда я вернулся обратно во Францию и мои родители узнали, что произошло. Они полностью изменили своё отношение ко мне — им было сложно принять это всё, но в то же время они поддержали меня и отправили к психиатру, который и поставил диагноз: БАР.
Первые три месяца лечения были очень жёсткими, потому что таблетки сильно влияют на физическое состояние. Я ходил как зомби, постоянно упоротый, потому что нужно время, чтобы мозг привык к веществу. Следующие семь месяцев я должен был понять, какая доза будет для меня рабочей, и это тоже очень сложная часть лечения. Потом я уже научился регулировать количество таблеток так, чтобы фазы депрессии и мании были бы более-менее на одном уровне. Мне казалось, что я вылечился. Но потом я расстался с девушкой и снова обнаружил себя в глубокой депрессии. Мне пришлось повысить дозу антидепрессанта, чтобы стабилизироваться. Стабилизация заняла у меня ещё три месяца.
Вообще основная сложность — это в первую очередь осознать и признать, что с тобой что-то не так. Что это не просто душевные порывы, которые приходят и уходят, а что это болезнь на всю жизнь, болезнь, которую надо лечить.
Во время депрессивной фазы напрочь пропадает желание секса, и твой партнёр не понимает, что с тобой происходит, и не может этого принять. Принять тот факт, что я не могу быть счастлив, даже находясь в счастливых отношениях. Так я расстался с моей девушкой, и сейчас постоянно виню себя за то, что потерял её.
Семья относится ко мне с пониманием, но они никогда не углублялись в тему. То есть они просто знают, что я болен, но не знают деталей — я не рассказывал самые сложные моменты. Мои друзья знают всё, я честно рассказываю об этом и не хочу скрывать, кто я есть на самом деле. Два моих лучших друга разговаривали с моей семьёй о том, что я творил в прошлом, потому что я не нашёл в себе сил рассказать это родителям.
Моя бывшая девушка вначале была понимающей, но в конце наших отношений начала обвинять меня в моей болезни, и это было нечестно. В целом люди не понимают вообще, чем ты болен, и я пытаюсь объяснить им, подкидывая статьи или сайты о биполярности. Но большинство всё ещё относится к этому с большой опаской. Они не делают разницы между биполярностью или шизофренией, по мнению большинства, если у тебя расстройство личности, то ты псих и шизик. Многие думают, что биполярность — это когда ты плачешь и смеёшься одновременно, а это совершенно не так.
Многие считают, что мы должны перестать валять дурака и радоваться жизни: где-то в других странах люди голодают, пока мы тут депрессируем И это самая отвратительная вещь, которую мне постоянно приходится слышать. Они не понимают, что ты живёшь с болезнью и эта болезнь на всю жизнь.
Это как жить с диабетом. Люди думают, что биполярные не предпринимают никаких попыток вылезти из этого, просто потакая себе в своей болезни, упарываясь алкоголем и наркотиками. Но алкоголь и наркотики — они для того, чтобы не чувствовать боль. Боль реальную, совершенно такую же реальную, как физическая.
2. Михаил — депрессия
Психическое расстройство, основными признаками которого являются сниженное настроение и снижение или утрата способности получать удовольствие. Часто сопровождается сниженной самооценкой, неадекватным чувством вины, пессимизмом, нарушением концентрации внимания, усталостью или отсутствием энергии, расстройством сна и аппетита, суицидальными тенденциями.
Человек не может заставить себя встать с кровати, умыться, сходить в магазин. И напрочь перестает понимать, зачем ему жить.
Меня зовут Миша, мне 38. По специальности я врач, много лет работаю в фармацевтическом бизнесе. Моя история началась три года назад, когда параллельно я начал развивать собственное дело, требующее постоянного вовлечения и совершенно не похожее на то, чем я занимался до сих пор. Поскольку в сутках по-прежнему только 24 часа, я стал экономить на сне, а избыточный стресс гасить употреблением алкоголя. К алкоголю иногда добавлялись вещества и беспорядочные связи. Да, я был из тех интеллигентных мальчиков, которыми в подростковом возрасте девочки мало интересовались. И когда я стал взрослым и относительно успешным мужчиной, самоутверждение за счёт секса со случайными партнёрами превратилось в навязчивую идею. В конце этих эпизодов я не чувствовал никакого удовлетворения, а только раскаяние. Что, однако, не мешало мне снова и снова повторять их.
То, что со мной что-то не в порядке, мне, имеющему медицинское образование, стало понятно довольно быстро, но около года назад процесс ускорился. Если ранее тревога, приступы которой возникали всё чаще и чаще, имела под собой какие-то формальные основания, то около полугода назад это превратилось в бесконечное, прекращающееся только на время сна, ощущение беды.
Естественно, работать становилось всё труднее и труднее, я делал только то, что не сделать было уже совсем нельзя (и то не всегда). При этом параллельно стали отпадать увлечения, хобби, потребность в сексе, потребность в простом диалоге. Стали посещать ещё неоформленные мысли о самоубийстве. Я понимал, что со мной происходит что-то очень скверное, но к врачу идти не хотел. Я не девочка-миллениал, чтобы ходить по психологам. Было ощущение, что удастся справиться своими силами, вот только ничего не менялось.
В конце мой, как мне казалось раньше, полёт превратился в крутое пике. Мне пришлось продать свой бизнес, моя семья распалась. В 38 лет я остался ни с чем, на нуле.
В итоге на помощь пришли друзья, которые организовали мне визит к специалисту, просто подарив его на день рождения. А сопротивляться в тот момент сил у меня уже не было.
Мне повезло — я попал к очень хорошему врачу. Она подобрала мне препараты, и я начал лечиться. Самой большой проблемой стало преодоление алкогольной зависимости. К тому времени я выпивал практически постоянно, а периодически сваливался в штопор: за первой рюмкой шла вторая, потом третья — это перерастало в загул со всеми вытекающими.
Однажды мой врач спросила меня, зачем я пью. Я начал перечислять: притупление тревоги, общительность, лёгкость… "То есть вам просто хочется вернуться к тому, какой вы нормальный", — сказала она. Это поразило меня. Я понял, что, да, она совершенно права.
Пока что я не могу сказать, что справился. Мне удаётся продержаться без алкоголя несколько недель, но рецидив неизбежно наступает. Я утешаю себя тем, что починка головы — это долгий процесс: в мозгу формируются новые нейронные связи, препараты, которыми я лечусь, «раскрываются» и начинают работать на результат в течение месяцев.
Я стал спокойнее. Проблемы, которые раньше казались неразрешимыми, перестали меня пугать. Я их постепенно решаю.
Сейчас я начинаю новый бизнес, у меня новые отношения. Я не обманываю себя напрасными надеждами. Мое заболевание — это навсегда. Но с ним, как с диабетом, можно научиться жить. Это именно то, что я сейчас пытаюсь сделать.
Что касается близких — то им нас..ть, как и от чего я лечусь. Никто из них не понимает, что это за расстройство. Мама спрашивает, отчего я ещё не в дурке, бабушка считает, что я всё драматически преувеличиваю. Так что на какую-то поддержку рассчитывать не приходится, да и не надо.
3. Соня — пограничное расстройство личности (ПРЛ)
Пограничное расстройство характеризуется нестабильной самооценкой, расплывчатым «я», избыточными эмоциями и селф-хармом.
Пациенты с ПРЛ не переносят одиночество, делают отчаянные усилия, чтобы их не оставили одних, порождают кризисные ситуации, режут себя, делают суицидальные жесты, чтобы получить внимание и заботу других. Часто у них присутствует ряд других расстройств, в частности, депрессия, тревожность, паническое расстройство.
Меня зовут Соня, я работаю фрилансером, а раньше была фитнес-тренером. Сейчас я не контактирую с людьми напрямую, только через свой сайт, и это меня спасает.
Я всегда была очень эмоциональна, легко могла впасть в подавленное состояние или очень сильную радость, ещё будучи совсем маленькой. Но я думала, что так у всех. Поняла, что такая смена настроения патологична, когда пошла с депрессией к психотерапевту. Не помогало уже ничего, и я была на грани. Врач удачно оказался психиатром и диагностировал пограничное расстройство личности (ПРЛ), едва на меня взглянув. По шрамам и татуировкам по всему телу. И по признакам ПРЛ: нестабильности эмоционального состояния, когда мгновения отделяют эйфорию от ярости, по приступам асоциального поведения и неконтролируемой агрессии.
Я, кстати, была рада, когда узнала свой диагноз. Прежде не знала, что есть препараты, которые облегчат моё состояние. И что я не истеричка и это не мой плохой характер, а такая работа мозга и нервной системы. Она очень подвижная, реагирующая моментально и очень глубоко.
Как написал один психиатр, пограничники — это люди, живущие с ожогами третьей степени. И сейчас понимаю, что члены моей семьи, некоторые родственники, страдали ПРЛ. То есть это генетическое.
Сложнее всего у меня с социальной адаптацией. Хотя я преуспела в своей сфере, в целом ненавижу общение и коллектив — и ненавидела всегда. В детсаду мои «истерики ужаса», если меня трогали или обижали, были чрезмерными по силе, и в итоге я сидела дома. Ненавижу громкие звуки, начинаю ненавидеть человека, если он что-то долго и скучно мне рассказывает, прям ощущаю, как время тянется по секунде, и меня тошнит от него. Ненавижу, когда глотают воду или чавкают рядом. В метро закрываю уши наушниками или берушами, лязг и грохот вызывает сильную агрессию или приступ паники (мурашки по телу от ужаса, ожидание кошмара, сердце бешено колотится, выброс адреналина, в общем). Много таких моментов. То есть реакции моего мозга не очень нормальны, они преувеличены.
Препараты делают меня более стабильной и спокойной. Можно сказать, что тридцать лет моей жизни прошли в мучениях (терпеть людей, притворяться нормальной и изображать что-то социально ожидаемое), а теперь мне дали лекарство. Психотерапия помогает мне лишь отчасти (я всё понимаю про границы, про слияние, про права других людей — всё-таки моей терапии несколько лет, но я не чувствую этого всего в реальности), гораздо больше выручают таблетки.
Я физически привлекательна, и у меня было немало романов, но они все были быстротечны из-за моей лёгкой трансформации из милахи в злобную ведьму и обратно. Это охлаждает увлечённых и отталкивает любящих, увы. Это некрасиво выглядит. Потому среди ПРЛ так много суицидников.
Разрыв с любимым ощущается как крах мира и конец жизни, пару раз в жизни хотелось просто убить себя здесь и сейчас, были такие мощные импульсы по 10–20 секунд всего, но страшные. Сейчас уже я давно в отношениях. И мой партнёр стоически перенёс истерики, загулы и распускание рук, коими я грешила до лечения. Он очень стабильный и великодушный, наверное, потому мы всё ещё вместе. Он знает, когда у меня приступ (даже под лекарствами меня может выбить из себя конфликт или горе, тяжёлый перелёт или дни перед менструацией), и умеет успокоить. Ну и он говорит, что ему нравится сумасшедшинка. Мне — нет. С этим тяжело жить, я себя ненавидела за такие реакции. Но аллилуйя фармакологии, я, оказывается, имею гораздо более приятный и спокойный характер, чем думала. Кстати, я выросла в благополучной семье, хотя считается, что ПРЛ развивается у детей, перенёсших насилие.
