ДАВАЙТЕ ХОТЬ РАЗ 
НЕ БУДЕМ ВРАТЬ

Мы любим смотреть, как богатые люди рискуют умереть.

Вот и всё.

Можно ещё минут сорок рассказывать про инженерную мысль, аэродинамику, работу шин, стратегию пит-стопов и тончайший баланс машины на входе в поворот. Можно умно кивать, когда какой-нибудь мужик в очках объясняет по телевизору, почему пилот потерял три десятых секунды.

Но когда машина за несколько десятков миллионов летит к повороту на скорости, на которой нормальный человек уже начинает пересматривать свои жизненные решения, внутри всё равно просыпается маленькая мразь.

«Давай!»

Не надо делать вид, что её нет. Нам хочется увидеть, как всё это богатство на секунду перестаёт работать. Как миллионы не помогают. Как фамилия не помогает. Как папин бизнес не помогает. Как лучший инженер в мире может только смотреть на монитор и материться, потому что физика уже приняла решение.

И в этот момент человек, который родился с преимуществом в десять кругов, внезапно становится таким же, как мы. Ему тоже страшно и тоже больно. Он также не знает, что будет через три секунды. Вот это мы и любим. Не смерть. Равенство. Хотя иногда разница между этими двумя вещами в человеческой голове подозрительно маленькая.

БОГАТЫЕ ТОЖЕ
МОГУТ ОБЛАЖАТЬСЯ

«Формула-1» вообще довольно нагло устроена. Она продаёт нам сказку о чистом таланте. Вот он — гений. Вот машина. Вот старт. Вот финиш. Кто оказался быстрее, тот и лучший. Красиво. Почти как в детской книжке. А потом кто-нибудь спрашивает, сколько стоит добраться до этого самого старта. И сказка начинает немного пахнуть финансовым отчётом.

Современный путь в «Формулу-1» начинается с картинга, а картинг всё меньше похож на детское развлечение и всё больше — на маленькую отрасль роскоши.

Техника, команды, тренеры, перелёты, соревнования. На верхнем уровне речь идёт о сотнях тысяч в год ещё до того, как ребёнок вообще получил водительские права. Дальше становится только веселее: «Формула-4» может стоить около
500-600 тысяч евро за сезон, «Формула-3» ещё больше, а «Формула-2» — вообще «добрый вечер».

То есть прежде, чем доказать, что ты быстрый, неплохо бы доказать, что твоя семья достаточно богатая. И вот здесь особенно смешно смотреть на разговоры о «меритократии».

Ланс Стролл — сын миллиардера, который владеет командой «Астон Мартин». Ландо Норрис пришёл из очень обеспеченной семьи. Отец Джорджа Рассела продал бизнес и вкладывал огромные деньги в карьеру сына. Но есть Льюис Хэмилтон. И вот за это «Формула-1» ей самой и нравится. Ведь она гордится, что иногда оставляет дверь открытой для человека, который пришёл не из золотого лифта.

Отец Хэмилтона работал на нескольких работах, чтобы оплачивать его карьеру. У Фернандо Алонсо отец был инженером, мать работала в универмаге. У Шарля Леклера семья в какой-то момент просто перестала тянуть расходы на его путь. И всё равно система остаётся системой. Потому что талант бедного человека должен сначала пережить финансовый отбор. А талант богатого хотя бы получает возможность ошибиться.

САМАЯ ДОРОГАЯ ВЕЩЬ
НА СВЕТЕ

Бедному человеку нельзя просто попробовать.

Вот в чём вся фигня.

Если мы бросаем университет, нас спрашивают, что дальше. Если увольняемся — где новая работа. Если начинаем писать книгу — кто это будет читать. Если открываем бар — где деньги. Если говорим: «А вдруг получится?» — нам совершенно справедливо показывают коммунальные платежи. Потому что жизнь вообще любит бухгалтерию.

И только богатому человеку она иногда разрешает быть идиотом.

Можно три года заниматься картингом, провалить сезон, разбить машину, сменить тренера, снова попробовать. А можно сказать: «Не получилось». И ничего страшного. Вот это и есть настоящая роскошь.

Не яхта. Не часы за сто тысяч. Не дом на побережье. А возможность потратить несколько лет жизни на то, что может оказаться полной хернёй.

Некрасов наверняка оценил бы эту конструкцию. Не сам картинг, конечно. А старую русскую арифметику: одним достаётся дорога, другим — необходимость сначала заслужить право на неё. Потому что мы часто говорим о равенстве на финише. А надо бы посмотреть на старт. Там обычно уже всё интереснее.

ПОТОМ МЫ ВКЛЮЧАЕМ АВАРИЮ

Мы смотрим гонку. Ждём обгон. Ждём, когда наш любимчик обойдёт «этого самодовольного ублюдка», а потом машина начинает вилять — и внутри становится тихо. Потому что сейчас произойдёт то, чего не может купить ни один человек на планете, — случайность. Она вообще великий революционер.

Ей плевать, сколько стоит твоя машина. Плевать, кто твой отец. Плевать, сколько у тебя денег. Плевать, сколько лет ты занимался картингом. Она приходит без приглашения и за секунду объясняет человеку то, что Маркс пытался объяснить несколькими томами.

Все красивые социальные конструкции заканчиваются там, где начинается человеческое тело. Так как оно — великий демократ. Ему неинтересно, сколько стоит твой контракт. Ему просто больно.

НАМ НУЖНО,
ЧТОБЫ ОНИ ПАДАЛИ

Вот почему мы так любим дождь.

Дождь — это маленькая революция.

В сухой гонке сильные обычно остаются сильными. Лучшие инженеры делают лучшую машину. Богатые команды покупают лучших людей. Лучшие пилоты едут впереди. А потом начинает лить. И внезапно человек, который был первым, оказывается идиотом на мокром асфальте. Стратегия летит в мусор. План — тоже. Разница в бюджете становится чуть менее убедительной. Случайность — последняя надежда человека, которому жизнь досталась не по расписанию.

Поэтому нам нравится смотреть, как фаворит ошибается. Не потому, что мы плохие. Хотя, будем честны, немного потому, что плохие.

Нам просто хочется убедиться: у него тоже может не получиться. И это очень человеческое желание. Настолько человеческое, что Достоевскому здесь даже не пришлось бы ничего придумывать. Зависть вообще редко говорит: «Я хочу твою яхту». Она говорит: «Почему тебе разрешено ошибаться, а мне нельзя?»

САМЫЙ СМЕШНОЙ ЧЕЛОВЕК
НА ТРАССЕ

А дальше происходит совершенно позорная вещь. Мы ненавидим богатых пилотов, но болеем за них. Называем их мажорами, при этом покупаем кепки их команд. А дальше рассказываем, что «им всё купили». А потом три часа спорим в интернете, почему один из них заслуживал контракт больше другого.

Мы хотим, чтобы богатый человек проиграл, но только не наш. Наш пусть выигрывает. Это уже не классовая борьба. Это обычная человеческая сволочь. И в этом «Формула-1» честнее многих разговоров о справедливости.

Мы завидуем тем, у кого больше денег.

Восхищаемся теми, кто талантливее.

Ненавидим тех, кому повезло.

И очень хотим однажды оказаться на их месте.

Маяковский бы здесь, вероятно, сразу влюбился в масштаб: металл, скорость, огромные деньги, огромные машины, огромные амбиции. А потом, возможно, начал бы орать. Потому что слишком уж хорошо видно, сколько стоит право быть быстрым.

КАТАСТРОФА ВСЕГДА КРАСИВЕЕ ТАБЛИЦЫ

«Формула-1» вообще построена на очень литературной подлости.

Победа — это таблица.

Поражение — это история.

Поэтому нас всегда сильнее цепляет тот, кто ошибся на последнем круге, чем тот, кто спокойно выиграл двадцать секунд. Блок здесь оказался бы своим человеком. Не потому, что «Формула-1» романтична. А потому, что она умеет соединять красоту и катастрофу так, как будто одно без другого вообще не существует.

Идеальная машина, трасса, вечер, а потом один поворот — и вся эта красота летит к чёрту. Мы почему-то любим именно это. Наверное потому, что человеческая жизнь устроена примерно так же, только без телеметрии.

ЕСТЬ ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК

В конце концов вся эта машина из денег, технологий, рекламы, политики и инженерного безумия приводит нас к очень простой вещи. К человеку в шлеме на трассе, который тоже боится.

И вот тут появляется Есенин — не тот, которого печатают на кружках, а тот, которому было слишком хорошо знакомо человеческое тело, его хрупкость и его короткий срок. Потому что можно построить машину, которая стоит десятки миллионов, собрать команду из лучших специалистов планеты, а можно превратить гонщика в бренд. Но сердце внутри шлема всё равно остаётся человеческим.

И это, пожалуй, единственное, что нам действительно нужно от «Формулы-1» — чтобы хотя бы на несколько минут богатые переставали быть богатыми. Не становились бедными, несчастными или хорошими. Просто людьми.

ВОТ ПОЧЕМУ МЫ СМОТРИМ

Поэтому нет, мы не обязательно хотим, чтобы они погибли в аварии. Это слишком примитивное объяснение. Нам хочется увидеть другое. Как человек, которому досталось слишком много, внезапно сталкивается с тем, что невозможно купить.

Со страхом, случайностью, катастрофической ошибкой, поражением, с собственной смертностью.

Мы хотим, чтобы хотя бы на секунду исчезла вся эта ерунда вокруг него — команда, миллионы, фамилия, спонсоры, родители, контракты, аналитики, камеры. Чтобы остался только человек, машина, поворот и несколько секунд, в которых невозможно соврать. Потому что именно поэтому мы и смотрим спорт.

Не ради справедливости. Её там вообще нет. Не ради победы. Победу можно найти в таблице. Мы смотрим ради момента, когда огромный, дорогой, прекрасно организованный мир вдруг ломается о маленькую человеческую ошибку. И тогда становится понятно главное: деньги могут купить почти всё, кроме гарантии, бессмертия и права никогда не ошибаться.

И поэтому мы из раза в раз включаем трансляцию.

Садимся перед экраном. Смотрим на эти дорогие машины, идеальные костюмы, миллионы, фамилии. И когда кто-нибудь входит в первый поворот слишком быстро, где-то внутри снова просыпается тот самый мелкий бес.

Он ничего не говорит. Он просто улыбается. Так как наконец-то у всех одинаковый старт. На несколько секунд.

Автор: Даниил Лядов