Пинчониада XXI века:

эссе о Томасе Пинчоне и мире, который он создал

Современный мир обогнал сам себя. Национальные границы стираются, трансконтинентальные корпорации делят сферы влияния. Самые смелые конспирологические теории сбываются, а паранойя и тревожность становятся единственным адекватным способом восприятия мира. Маркетплейсы Amazon, Aliexpress или Ozon и Wildberries в России делят контроль за разумом, используя алгоритмы, которые знают наши желания лучше, чем мы сами. Наконец, весь мир напрягся в ожидании третьей мировой войны; прохожие, услышав странные звуки, смотрят в небо, выискивая глазами угрозу с воздуха.

Очень похоже на свежую заметку Telegram-блогера о 2026-м, но это почти точное описание вселенной произведений одного из главных авторов постмодерна Томаса Пинчона.

Первые шаги

Томас Рагглз Пинчон-младший появился на свет 8 мая 1937 года в тихом Глен-Коув на Лонг-Айленде в типичной семье среднего класса послевоенной Америки: отец-инженер, мать из приличной семьи, сонный жилой квартал, вероятно, воскресная школа и обеды в стейк-хаусе по пятницам. В шестнадцать лет с отличием окончил школу и поступил в Корнельский университет изучать инженерную физику. Холодная война требовала умных мальчиков для разработки ракет и бомб.

Пинчон в 16 лет,
фото из школьного альбома

Но юноша быстро сменил чертежи и учебники на матросскую форму и уже через год ушёл в военно-морской флот США, где служил в открытом океане на американском эсминце. Опыт как учёбы, так и службы оставит глубокий отпечаток на его литературном творчестве.

В 1957 году Пинчон возвращается в Корнелл, но вместо прикладной физики внезапно берётся за английскую литературу. Неизвестно, что побудило двадцатилетнего дембеля с военно-техническим опытом кардинально сменить род занятий: в его семье никто не проявлял склонности к словесности. Быть может, флотские байки, которые травили его приятели-сослуживцы. По крайней мере, в предисловии к сборнику «Нерадивый ученик» он признаётся, что сюжет к его первому рассказу «Мелкий дождь» взялся именно из этих матросских историй. А действие второго рассказа «К низинам низин» и вовсе происходит на борту эсминца.

Если бы Пинчона
не было, его следовало
бы придумать

Творческий путь Пинчона в чём-то схож с его авторским стилем: он полон недосказанностей, временных скачков, нелинейных конструкций и странных событий. В 1984-м, когда весь мир уже обсуждал «Радугу тяготения» как главное литературное событие века, Пинчон вдруг собирает пять старых рассказов, опубликованных ранее в местных региональных изданиях, и издаёт их в сборнике «Нерадивый ученик». После сложнейшего романа-лабиринта автор добровольно предлагает читателю познакомиться с ранними, по собственному признанию, не самыми лучшими рассказами.

В предисловии Пинчон устраивает себе публичную порку: «вот здесь я слишком умничал», «здесь персонажи получились картонными», «а тут вообще боялся писать по-человечески». Честнее, чем любой критик. Оттого у сборника и такое название — «Нерадивый ученик» (на английском Slow learner, то есть «медленный», «нерасторопный», проще говоря тугодум). Но именно в этих «домашних заданиях» уже видно, как в голове двадцатилетнего подмастерья медленно собирается будущая литературная машина и вырабатывается авторский стиль.

«Нерадивый ученик»,
первое издание 1984 года

Особое очарование пинчоновской прозы упирается именно в стиль. Прежде чем начать читать его гаргантюанские, за неимением лучшего определения, романы, стоит немного размяться. Возможно, сам Пинчон поэтому и опубликовал эти «ключи» к своей прозе спустя двадцать лет с начала творческого пути, десять из которых, с 1974 по 1983 год, прошли в полном молчании.

К слову, писатель долго хранит молчание во всех возможных смыслах: он вообще никогда не появляется на публике, ни разу не давал интервью, предпочитает напоминать о себе публикациями новых романов внезапно. Так случилось и с последним его романом, опубликованном в прошлом году, — Shadow Ticket, который пока не переведён на русский язык и недоступен широкому кругу российских читателей.

В предисловии Пинчон устраивает себе публичную порку: «вот здесь я слишком умничал», «здесь персонажи получились картонными», «а тут вообще боялся писать по-человечески». Честнее, чем любой критик. Оттого у сборника и такое название — «Нерадивый ученик» (на английском Slow learner, то есть «медленный», «нерасторопный», проще говоря тугодум). Но именно в этих «домашних заданиях» уже видно, как в голове двадцатилетнего подмастерья медленно собирается будущая литературная машина и вырабатывается авторский стиль.

Обложка нового романа Пинчона

Любому, кто знаком с биографией Пинчона, понятно, на кого ориентируется Виктор Пелевин по части мифологизации собственной личности. Но к чему это затворничество? Зачем избегать хоть каких-либо попыток комментировать своё творчество и свою жизнь? И это при том, что романы Пинчона были экранизированы дважды, но одним режиссёром — Полом Томасом Андерсоном. Это фильм «Внутренний порок» (2014) по одноимённому роману (2009) и оскароносный «Битва за битвой» прошлого года (по роману «Винляндия» 1990 года).

Фильм, взявший «Оскар» в этом году, снят по роману Пинчона

Вот тут мы и подходим к самому интересному. Если довести эту логику до конца, получается, что Пинчон собственным отсутствием доказал то, что многие авторы доказывали философскими концепциями. Ролан Барт в 1967-м напишет эссе «Смерть автора» — о том, что текст живёт сам по себе, а биография создателя не должна мешать читателю. Пинчон же просто взял и исчез как живая личность. Не для того, чтобы иллюстрировать теорию, а по каким-то своим, внутренним причинам. Если кто-то встречает Пинчона на улице, то не ассоциирует его со сложнейшими постмодернистскими текстами. Да, Пинчон жив, ему 88 лет. Однако его новые романы не блещут прежним остроумием. Не превратился ли он и вправду в мистификацию — большой вопрос, ответ на который, впрочем, не так уж важен.

Важно лишь то, что мы вынуждены иметь дело с текстом, который не только больше самого автора, но и больше содержания. Текст как форма. Спрашивать не у кого, сверяться не с чем. Остаётся только читать и гадать, был ли матрос на фото автором «Радуги тяготения», или его придумали издатели. И чем дальше, тем меньше это важно. Пинчон превратился в чистую функцию литературы — в имя, которое транслирует идею о сложности мира, наличии связей и отсутствии ответов. Если бы его не было, его действительно следовало бы придумать.

Так, по мнению фанатов, выглядит Пинчон сейчас

Упражнения в стиле

На миф о Пинчоне накладывается ещё одна интересная история. По воспоминаниям Веры Набоковой, жены великого русско-американского писателя Владимира Набокова, Пинчон посещал лекции её мужа в Корнельском университете, где автор «Лолиты» и «Бледного огня» как раз преподавал в те же годы. Вера Евсеевна вспомнила мальчика, у которого «половина букв печатных, половина рукописных», будто человек никак не мог выбрать, кем хочет стать. Хотя сам Набоков никакого Пинчона не знал и в помине.

Посещал ли Пинчон занятия Набокова, или это был кто-то другой — неважно. Главное, что есть легенда, и она работает, создавая литературную преемственность: от великого модерниста — к великому постмодернисту. Представим это так: вдохновившись неисчерпаемой творческой энергией живой литературной легенды, молодой начинающий писатель берётся сочинять собственные рассказы. Тут и отсылки к «Лолите» есть: во втором романе Пинчона «Выкрикивается лот 49» встречается слово «нимфетка». История про странного студента с гибридным почерком — деталь, достойная самого Набокова, у которого часто встречается тема двойничества.

Не во всех рассказах Пинчона проглядывается новаторский взгляд мастера современной литературы. Первые два рассказа, которые уже упоминались выше, скорее призваны ощутить писательский стиль, выраженный в полифонии диалогов, недосказанностях и нагромождениях событий.

«Нимфетка» Набокова стала
поп-культурным маркером

Третий рассказ под названием «Энтропия» является краеугольным камнем его короткой прозы и, возможно, ключом для остальных произведений. Написанный двадцатитрёхлетним Пинчоном, который недавно бросил инженерную физику ради литературы, рассказ несёт на себе родимые пятна обеих профессий. В верхней квартире живёт герой по имени Каллисто, где он пытается создать герметичную систему, чтобы сохранить тепло и спасти умирающую птицу. В квартире ниже — другой персонаж, Тефтель Маллиган, и его друзья третьи сутки глушат виски и слушают джаз, растворяясь в информационном шуме.

О чём рассказ? Почему он называется «Энтропия»? Пинчон, как физик-экспериментатор, ставит опыт: две изолированные системы, две стратегии выживания в мире, который медленно, но верно приходит к тепловой смерти. Название отсылает ко второму закону термодинамики. Энтропия — мера хаоса, стремление системы к равновесию, которое в итоге оборачивается полным покоем, то есть смертью.

Мем, ярко иллюстрирующий понятие энтропии

На физику Пинчон накладывает теорию информации: на нижнем этаже энтропия коммуникативная, там столько шума, что сигнал уже не разобрать, и в этом смысле вечеринка Тефтеля — бесконечный информационный поток знаков и смыслов, среди которого живём именно мы в XXI веке.

В этом рассказе, как ни странно, Пинчон неожиданно встречается с Набоковым. Например, в рассказе «Знаки и символы» Набоков исследует тот же распад, но со стороны сознания. Его герой страдает «манией отнесённости» — ему кажется, что природа, вещи, случайные прохожие шлют ему личные зашифрованные послания. Мир перенасыщен значениями, сигналов так много, что они превращаются в белый шум, и единственный способ выжить — перестать их принимать, то есть сойти с ума или умереть.

Энтропия как приговор

Нельзя, конечно, утверждать что Пинчон вылупился как птенец феникса, только из пепла «бледного огня» набоковской прозы. Рассказ «Энтропия» сам автор не любил. «Как бы ни раздражал меня сейчас «К низинам низин», это всё цветочки по сравнению с тем унынием, в которое ввергает меня «Энтропия». Этот рассказ — отличный пример ошибки метода, от которой всегда предостерегают молодых писателей. Нельзя начинать с темы, символа или ещё какого объединяющего принципа — и уже потом подгонять под него поступки персонажей и события», — пишет он в предисловии к книге.

Если в «Энтропии» автор ещё только примеривался к своей главной метафоре, то в дебютном романе «V.» уже выстроил из неё целый мир. Пинчон, который только что ругал себя за то, что «начинает с символа», снова начинает с него. «V.», выведенное в название романа, — это буква, которая может значить всё что угодно: Валентина (одно из имён в книге), Венесуэла (где происходит часть действия), Void — пустота. V. — это женщина, которая на протяжении романа постепенно замещает части своего тела неодушевлёнными предметами: искусственный глаз, пробковая нога, вставные зубы. Живое становится мёртвым. Это и есть та самая энтропия, только в масштабах цивилизации.

Типовые обложки пинчоновских романов довольно точно иллюстрируют их содержание

Одна из сюжетных линий романа повествует о том, как авантюрист по имени Шаблон реконструирует биографию загадочной женщины по имени V., собирая улики из разных эпох, континентов и контекстов. Чем больше он углубляется в поиски, тем меньше становится понятно, существовала ли V. на самом деле или это конструкт, собранный из паранойи самого Шаблона.

Этот вопрос остаётся без ответа. Конструкция романа устроена так, что он не требует разрешения: V. важна не тем, чем она была, а тем, как она организовала вокруг себя повествование. Как и энтропия, она — не столько персонаж, сколько принцип, по которому мир распадается на атомы и собирается заново в чьём-то параноидальном воображении.

Мы живём в мире, где грань между реальным и сконструированным давно стёрлась, а поиск источника сигнала, будь то авторство романа или достоверность новостей, упирается в ту же неразрешимую проблему. Идентичность V. растворена в тексте. И вопрос, существовала ли она «на самом деле», ровно тот же, что и вопрос, существует ли «на самом деле» человек, чья биография рассыпана по аккаунтам в соцсетях и историям покупок на маркетплейсах. Пинчон невольно описал не только механизм собственной прозы, но и механизм нашего существования в пространстве больших данных. Энтропия, как известно, процесс необратимый.

Пинчон-нейросеть

Здесь можно задать вопрос: ну ладно, использовал Пинчон энтропию как художественный приём — и что? Так вышло, что Пинчон первым в литературе применил понятие энтропии не как физический закон, а как иллюстрацию коммуникационной модели Шеннона — Уивера, в которой речь идёт о внешнем потоке беспорядочных сигналов (помехах), мешающих точному восприятию информации. Возможно, Пинчон — первый литературный автор, который описывал не состояние человека в постмодерне и не затевал постмодернистскую игру в духе Борхеса или Берроуза, а описывал постмодерн как таковой средствами художественного текста.

Модель коммуникации Шеннона и Уивера

Высшего пилотажа Пинчон достигает в другом своём романе, крупнейшем литературном подвиге — «Радуга тяготения». И если в «V.» энтропия ещё сохраняла видимость женского тела — пусть рассыпающегося, замещённого протезами, но всё же тела, которое можно конструировать и деконструировать, то в следующем романе Пинчон окончательно порывает с антропоморфностью. «Радуга тяготения» — это уже не история даже самой призрачной личности, а чистая сеть связей, где человеческое присутствие факультативно.

Первое издание романа
«Радуга тяготения», 1973 год

Безусловно, в романе есть живые герои, и даже много (более четырёхсот), но место V. здесь занимает ракета «Фау-2», от немецкого Vergeltungswaffe-2, или V-2, что более чем прозрачно указывает на связь с первым романом. Пинчон выстраивает вокруг ракеты гигантскую систему перекрёстных связей, достойную теории заговора. Ракетой интересуются все: американская разведка, финансовые корпорации вроде IG Farben, мистики, математики, наркоманы и кинопродюсеры. Чем больше мы узнаём о «Фау-2», тем меньше понимаем, что она такое. Орудие смерти? Научный прорыв? Фаллический символ? Эсхатологическое пророчество? Пинчон настаивает: всё сразу, и потому — ничего по отдельности.

Немецкая ракета «Фау-2», использовавшаяся нацистами для воздушных атак

В этом романе всё со всем связано, но эти связи не ведут к смыслу. Герои и события сходятся и расходятся, оставляя читателя в состоянии, которое сам Пинчон описал бы как «привилегированное», то есть параноидальное. Мы видим узор, но не можем остановиться на одном его прочтении. Каждая деталь отсылает к другой, и так до бесконечности. Энтропия, доведённая до предела: система настолько насыщена информацией, что выделить из неё сигнал уже невозможно, потому что сигналом становится всё.

И здесь возникает неожиданная аналогия, которую тексты Пинчона предвосхитили с пугающей точностью. В романе читатель то и дело ловит себя на ощущении, что имеет дело не с человеческим письмом в привычном смысле слова. Бесконечные ответвления, ложные следы, смыслы, которые возникают и тут же рассыпаются, эрудиция, охватывающая термодинамику, историю религии, кинематограф и психоанализ. Всё это работает как хорошо обученная, но слегка перегретая языковая модель. Нейросеть, которая умеет имитировать любой стиль, но не знает, что именно она имитирует, потому что за её высказываниями нет субъекта.

Пинчон словно писал для читателя, который уже привык к тому, что текст может быть перенасыщенным. Его проза требует такого же типа восприятия, какой мы сегодня применяем к диалогу с нейросетями. Нет единственного правильного смысла, мы следим за тем, как смыслы ветвятся, и принимаем это как данность. Ракета в «Радуге тяготения» летит не потому, что кто-то нажал на кнопку, а вследствие миллионов обстоятельств, каждое из которых можно проследить, но совокупность которых не поддаётся простому объяснению. Искусственный интеллект генерирует текст не потому, что хочет что-то сказать, а вследствие связей различных вероятностей.

Летописец цифровой эпохи

Многие сегодня задаются вопросом: ну а что будет после постмодерна? Ответы разные: метамодерн, технофеодализм, новая онтология и другие наименования, которые мы видим на полках книжных магазинов.

Но, листая ленту новостей, ловя себя на том, что алгоритмы предлагают товары, о которых мы только успели подумать, слыша в небе звук, который может быть и самолётом, и БПЛА, и просто игрой воображения, мы порой понимаем, что слово «после» звучит как-то неуместно.

БПЛА — убийца с воздуха XXI века

Мир, который описал Пинчон как игру слов и воображения, никуда не делся. Он просто стал настолько привычным, что мы перестали замечать его странность. Сигнал окончательно запутался в шуме. Идентичность человека рассыпалась на данные, циркулирующие независимо от своего носителя.

Вопрос, существовала ли V. в романе «на самом деле», мы теперь задаём самим себе: существует ли «на самом деле» человек, чья биография рассыпана по аккаунтам в соцсетях и историям покупок в интернет-магазинах? Или это просто временная конфигурация данных, которая исчезнет, как только алгоритмы переключатся на следующую задачу, исключив из своей цепочки человека?

Может быть, Томас Пинчон и обогнал своё время, писал для читателей XXI века, но главное — чтобы было для кого писать. Пинчон сегодняшний, накануне своих 90 лет, пишет более простые книги, с узнаваемым авторским почерком, но с более прямолинейными сюжетами. Возможно, теперь он пишет для читателей прошлого, которые вместе с ним встречают последний десяток жизни. По крайней мере, этот факт служит доказательством, что главный литературный постмодернист, как и его эпоха, живёт вне времени, а через полвека его поздние романы также блеснут новой актуальностью.

Автор: Павел Киселёв